Однажды мне встретилась мысль, что человек может найти близкое себе божество. Для этого предлагалось изучать истории разных богинь, сравнивать их со своей жизнью и искать совпадения. Чья история окажется похожа на твою, та богиня тебе и близка.
Всё это подавалось в эзотерическом духе, но было и любопытно: а вдруг в этом что-то есть?
Тогда я ещё видела в богинях и богах прежде всего божеств древних культур.
Со временем мой взгляд изменился. И сейчас я хочу рассказать, как складывалось моё собственное мировоззрение.
Что было до сотворения мира?
Примерно тогда же, когда мне встретилась мысль о «своём» божестве, я натолкнулась на лекции известного российского египтолога Виктора Солкина. В одной из них он рассказывал, как, по представлениям древних египтян, возникли вселенная и сам Египет.
Вначале был Нун — безбрежный первозданный океан. Уже в нём пребывал Неберджер, «Владыка всего до пределов». Солкин называет его формой предвечного непознаваемого бога.
Творя мир, этот бог создаёт свои хеперу — облики. Так из него рождаются мириады богов, и все вместе они составляют его сущность. По словам Солкина, это не монотеизм и не политеизм, а нечто более древнее и многомерное.
Как именно всё начиналось, в разных храмах рассказывали по-своему. Меня особенно заинтересовало предание Эсны. Там почитали Нейт и верили, что она вышла из вод Нуна, создала первых богов и первую землю, а затем родила Солнце.
В этой истории меня больше всего захватила идея, что в водах Нуна уже существует всё, причём во всех своих проявлениях. Но пока оно пребывает в несотворённом виде.
Что общего у египетского мифа и архетипов Юнга?
Позже я познакомилась с идеями Юнга об архетипах коллективного бессознательного и вдруг стала замечать в них сходство с египетской космогонией.
И что удивительно, у них есть общая идея: и архетип, и предвечное божество Неберджер непредставимы и непостижимы по своей природе. По Юнгу, архетип как таковой невозможно ни увидеть, ни вообразить. Встретиться можно лишь с его проявлениями. Так и Неберджер открывается только в своих хеперу — обликах.
Архетип похож и на воды Нуна. По Юнгу, сам по себе он не готовый образ, а только возможность образа. Юнг сравнивал его с осевой системой кристалла: в растворе его ещё нет, но будущая форма уже задана. Так и в архетипе уже заложены все его будущие проявления, хотя ни одно из них ещё не возникло. Это и роднит его с Нуном, где тоже уже существует всё, но пока в несотворённом состоянии. Оба понятия описывают чистый, ещё не проявленный потенциал: его невозможно увидеть напрямую, но в нём уже заложена структура будущих форм. Мне кажется, причина у них одна: то, что предшествует всему сущему, не сводится ни к одному из его обликов.
Сам по себе архетип бессознателен. Когда его осознают, он меняется и, как писал Юнг, «принимает окраску того индивидуального сознания, в котором проявляется». Конкретное содержание у него появляется лишь тогда, когда его наполняет материал сознательного опыта. Поэтому один и тот же архетип у разных людей и в разных культурах выглядит по-разному.
И тогда я по-новому посмотрела на богинь.
Почему у Богини-матери так много ликов?
Юнг считал, что основа архетипа древнее любой культуры. Это врождённые модели человеческого опыта. Одна из них — Великая Мать. Это не образ матери в житейском смысле, а то общее, что люди во все времена переживали как материнское начало. В юнгианской традиции Великая Мать олицетворяет заботу и защиту, но у неё есть и теневая сторона — Ужасная Мать. То, что питает и оберегает, способно и поглощать, и разрушать.
Ярче всего это видно на Хатхор и Сехмет — двух ипостасях одной богини. В египетской «Книге Коровы» люди восстают против Ра, и он насылает на них своё Око — Хатхор. В ярости она принимает облик львиноголовой Сехмет и начинает истреблять людей. Чтобы её умиротворить, боги подмешивают в пиво нубийский минерал диди, и напиток становится цвета крови. Богиня пьёт его, хмелеет и успокаивается, а потом по зову Ра превращается в корову — милостивую Хатхор.
Но Богиня-мать у египтян — не отдельная богиня, а сам материнский принцип, тот же, что у Юнга стоит за Великой Матерью. Поэтому её сущность не вмещалась и в два лика.
Хорошо это видно на статуе из Лувра. На ней Богиня-мать предстаёт в образах четырёх египетских богинь: корова — это Хатхор, змея — Мут, львица — Сехмет, а женщина — Исида. Это четыре хеперу — опорные формы, через которые она раскрывается.
Каждый облик неотделим от соседнего: львица — от змеи, змея — от женщины, женщина — от коровы. И это не случайно: у древних египтян боги имели амбивалентную, двойственную природу. Одно и то же божество могло и оберегать, и карать.
Хеперу — самые яркие проявления божества. И даже эти четыре богини — не все образы, в которых раскрывается характер Матери богов, но их достаточно, чтобы приблизиться к пониманию её сути. И число здесь не случайно: четыре — это число полного воплощения. Особое значение оно имеет и у Юнга. Он называл четверицу, или кватерность, «архетипом почти универсального распространения». Деление целого на четыре части действительно встречается почти во всех культурах: четыре стороны света, четыре стихии, четыре времени года. И Юнг считал четверицу символом целостности: то, что разделено на четыре, воспринимается как законченное и полное.
Как архетип становится статуей?
Так у меня сложилась модель из трёх уровней, через которые непостижимое постепенно становится доступным человеку.
Первый уровень — архетип. Например, архетип Великой Матери. Это глубинная структура психики, которую невозможно познать напрямую. Кажется, что уж мать-то понятна каждому. Но понятно нам другое: собственная мама, знакомые матери, материнские образы из книг и фильмов. А архетип — то, что было в нас до всякого опыта: та готовность, с которой младенец тянется к теплу и груди, ещё ничего не зная о матери. Саму эту готовность увидеть нельзя — видно лишь, как она проявляется.
Но инстинкт и архетип — не одно и то же: инстинкт побуждает нас действовать, а архетип влияет на то, как мы воспринимаем происходящее и связываем отдельные события и ощущения в единое целое.
Когда младенец голоден, он ищет грудь, когда ему холодно — тянется к теплу. Это проявления инстинкта. Но постепенно он начинает связывать пищу, тепло, заботу и защиту с тем, кто всё это ему даёт. Так отдельные ощущения и события складываются в единое представление о материнском начале. То есть архетип Матери — это врождённая основа, которая помогает объединять такой опыт. Но сам образ матери не даётся человеку готовым. Он складывается постепенно и зависит от того, каким был его собственный опыт.
Благодаря этому материнское начало может представляться нам не только в образе собственной матери, но и в образах богинь, сказочных героинь и других символических фигур.
Или другой, более яростный пример того же начала — гриф. У египтян эта птица была знаком матери. По древнему поверью, если птенцам нечего есть, самка раздирает себе бедро и поит их собственной кровью. Её готовность отдать себя без остатка движима природной силой самого инстинкта — выходить потомство. Из него же рождается и её опасность: та, что ничего не жалеет для своих детей, не пощадит и того, кто им угрожает.
Уже на следующем уровне этот предельный, неистовый аспект материнства воплощается в образе египетской богини Мут. Само её имя означает «мать», а пишется оно знаком грифа. Мут считается одной из самых грозных богинь, и её ярость вырастает именно из материнского инстинкта.
Второй уровень — архетипический образ. Это конкретные богини с именами, историями и своим местом в жизни народа: Нейт, Исида, Деметра. Каждая из них — отдельный лик, сложившийся в коллективном бессознательном определённой культуры, а все вместе они — исторические воплощения более древнего и общего архетипа. Здесь архетип впервые обретает форму, которую уже можно себе представить.
Третий уровень — материальный символ. Статуи, изображения, иконы, священные предметы и атрибуты веры. Через них образ становится зримым и осязаемым. Это самый вещественный уровень и самый близкий человеческому восприятию.
То есть каждый следующий уровень делает доступнее то, что на предыдущем невозможно воспринять непосредственно.
Как смутное чувство находит свой образ?
Бессознательное никогда не говорит с нами напрямую — у него нет слов, логики и привычных нам образов. Оно и вправду напоминает глубокий океан или тот самый предвечный Нун: там уже есть всё, но в неразделённом, текучем состоянии. Чтобы импульс из этой глубины достиг нашего ясного ума и стал понятным переживанием, ему приходится пройти путь постепенного «уплотнения».
На первой ступени — уровне архетипа — у явления ещё нет ни имени, ни границ. Здесь действуют инстинктивные программы и эмоции: страх потери, потребность в защите, гнев, жажда созидания. Сами по себе они не имеют формы, как электрический ток в проводах: его не видно, но он есть. Человек может их чувствовать, но пока не может облечь ни в слова, ни в образы. Что-то сжимает грудь, тревожит или, наоборот, вдруг поднимает изнутри, а что именно — назвать невозможно.
Например, архетип Великой Матери может ощущаться как острая потребность уберечь кого-то — ребёнка, близкого, беззащитное животное — или как тоска по тому, чтобы уберегли тебя самого. Это переживание не связано ни с собственной матерью, ни с какой-то конкретной фигурой. В нём говорит древний инстинкт, заложенный в человеке самой природой, — потребность в том, что вбирает в себя материнские функции: защищать, кормить, согревать, растить и утешать. А когда желание удержать рядом начинает душить, проявляется теневая сторона того же начала.
Архетип Матери слишком легко спутать с житейским понятием «мама», поэтому я приведу в пример ещё один столь же древний архетип — Трикстера. На первом уровне это не конкретный хитрец, а сам импульс разрушить привычный порядок, когда правила стали слишком тесными или себя изжили. Внутри вдруг поднимается озорной, беспокойный зуд: желание сделать всё наоборот, сказать колкую правду, пойти в обход запрета или рассмеяться, когда это совсем не к месту. Это чистая энергия обновления через хаос — её ещё нельзя назвать ни именем, ни поступком, но она уже толкает человека к переменам.
Потом бессознательное подбирает для такого импульса образ. Психика обращается к памяти культуры, мифам, сказкам или снам и находит там подходящую фигуру. Для материнского начала это может быть добрая фея-крёстная или героиня любимого фильма. Для Трикстера — сказочный шут, бог-плут вроде Гермеса или Локи, находчивый герой, который обводит вокруг пальца великанов. В этот момент бесформенное чувство обретает сюжет и характер и превращается в понятную историю.
Такой образ не сочиняют за столом — он вырастает из самой ткани того, чем люди живут. Египтяне видели, как корова заботится о телёнке, и в её облике чтили Хатхор — кормилицу и защитницу, дающую молоко и жизнь. Видели палящее солнце пустыни — и поклонялись львице Сехмет, чей гнев способен испепелить.
Образ работает как переводчик, делая невидимое видимым для внутреннего взора.
Со временем образ входит в обряды, молитвы и праздники. Ему приносят дары, у него просят помощи, к нему приходят в беде и в радости. Так он становится частью веры, а через неё — частью жизни целых поколений.
А чтобы удержать этот внутренний смысл в фокусе внимания, человеку нужна физическая зацепка — статуэтка, картина, украшение или место. Взгляд на материальный символ мгновенно возвращает человека к тому внутреннему состоянию или опоре, которые он для себя открыл.
Один из таких примеров — Чёрная Мадонна Монсерратская, Ла Моренета. Её деревянную статую вырезали в XII веке, и с тех пор к ней идут паломники. Каталонцы считают её своей покровительницей. Для верующих это изображение Богоматери. А я склонна рассматривать её и через символику Великой Матери.
Так бессознательное бережно «одевается» в форму — сначала в миф, а затем в камень или дерево — чтобы наше сознание могло увидеть себя со стороны.
Как изменился мой взгляд на богинь?
Постепенно я поняла, что в двух совсем разных картинах мира действует один закон. У египтян это Неберджер, его хеперу и статуя в храме. У Юнга — архетип, архетипический образ и символ. В обоих случаях движение идёт в одну сторону: от непостижимого к осязаемому.
В одной системе смертный ищет путь к бесконечному творцу, в другой сознание ищет путь к тому, что поднимается из бессознательного. И в обеих ответ один: напрямую не дотянуться, только через посредников — образы и символы.
Так у меня и сложилось собственное представление о том, как устроен мир. Я не утверждаю, что всё устроено именно так: это моя вера, а не доказанная истина.
В начале этого пути мне встретилась мысль, что «свою» богиню можно найти по совпадениям с жизнью. Теперь я вижу в богинях другое. Это лица, которые люди разных эпох давали тому, что не могли постичь напрямую. Они вырастали из повседневной жизни, входили в веру и веками помогали прикоснуться к тому, что выше человека.


