Само слово «проклятие» пугает. Мы привыкли смотреть на него прежде всего с нравственной позиции: желать другому несчастья плохо. Даже попытку разобраться в его природе легко принять за оправдание зла.
Вокруг проклятий столько суеверий и страшных историй, что за ними трудно разглядеть человека, который решился произнести эти слова.
Так что такое проклятие?
Это одна из самых древних обрядовых форм речи: так призывали беду на обидчика или врага. Около четырёх тысяч лет назад в Египте имена врагов Египта и его царя писали на глиняных сосудах и фигурках, а потом разбивали их: считалось, что вместе с ними слабеет и тот, чьё имя написано. Почти две тысячи лет назад в римской Британии те, кого обокрали, процарапывали на свинцовых табличках просьбу к богине наслать на вора беды, пока он не вернёт украденное, и бросали таблички в священный источник. В английском Бате таких табличек нашли около ста тридцати. Исследователи древних религий называют их «молитвами о справедливости».
А если отбросить всё, чем окутано это слово, проклятие — это пожелание несчастья, высказанное в предельном гневе тому, кто этот гнев вызвал.
Но всегда ли за таким пожеланием стоит желание причинить зло?
А что, если иногда человек произносит эти страшные слова не потому, что хочет разрушить чужую жизнь, а потому, что чужой поступок уже разрушает его собственную? Что, если это попытка восстановить справедливость — такую, как он её видит, — там, где другого способа он больше не находит?
Меня интересует проклятие, которое рождается в ответ на серьёзный вред. Что происходит внутри человека, когда он решается произнести эти слова? Что он в них вкладывает? И почему такая форма выражения страдания существует в человеческой культуре? Я не буду говорить о магии и о том, сбывается ли сказанное.
Когда чужое зло поселяется внутри
Представьте человека, который столкнулся с жестоким предательством. Его сознательно обманывали, использовали его доверие, играли его чувствами. А когда правда открылась, он остался один на один с тем, что с ним сделали.
Он не может спокойно спать. Снова и снова возвращается мыслями к произошедшему. Пытается понять, как с ним могли так поступить, почему он раньше ничего не замечал, можно ли было предотвратить случившееся.
В нём поднялась ненависть, ярость, агрессия, желание возмездия. Возможно, прежде он никогда не испытывал ничего подобного. Он не привык ненавидеть, не хотел никому зла, считал себя человеком, способным справляться с обидами без жестокости.
Но самое мучительное заключается в другом.
Человек начинает страдать не только от того, что ему причинили, но и от собственных чувств, возникших в ответ.
В нём проснулась стихия, с которой он не в силах совладать.
Эти чувства могут противоречить всему, что он прежде думал о себе. Но утихомирить их не получается, сколько бы он ни старался. И дело не в том, что ему не хватает характера.
Так устроена психика. На причинённый вред она отвечает гневом, как тело отвечает болью на рану.
Боль нужна не для того, чтобы мучить. Это предохранитель: она подаёт сигнал опасности и заставляет беречь повреждённое место. Насколько он важен, видно по людям с редкой врождённой болезнью: они не чувствуют боли и в детском возрасте могут тяжело покалечить себя, даже не заметив этого.
Гнев работает так же. Он не даёт забыть, что с тобой поступили недопустимо, и заставляет защищаться, чтобы это не повторилось. Поэтому его и нельзя просто запретить себе: эта природная защита срабатывает сама.
И теперь, даже когда обидчика нет рядом, его поступок продолжает действовать. Человек просыпается с тяжёлыми мыслями, мысленно спорит, обвиняет, снова переживает случившееся. Он хочет вернуться к своим делам, радоваться тому, что у него осталось, но собственные переживания не дают ему покоя.
Сначала в твою жизнь вторгается то, чего ты не выбирал и чего не хотел: чужой обман, жестокость, предательство. А затем приходит гнев, и он оказывается таким сильным, что сам становится источником мучений.
Источников страдания два.
Первый — зло, которое человеку причинили извне.
Второй — реакция, которую его собственная психика невольно вырабатывает на пережитое.
Один человек совершил поступок, а другой вынужден не только переживать его последствия, но и бороться с разрушительными чувствами, которые этот поступок в нём породил.
Причём постепенно человеку становится тяжело не только от того, что с ним сделали, но и от собственного состояния. Злость стала занимать в его жизни слишком много места. При этом он не стал злым. С другими людьми он может оставаться таким же добрым, как прежде. Но почти все его мысли и чувства поглощает эта история: чужой поступок словно поселился внутри него и продолжает его отравлять.
В какой-то момент появляется острая потребность выплеснуть то, что его мучает, — чтобы наконец успокоиться.
Когда ответить обидчику невозможно
Одни выплёскивают гнев сразу: в ссоре могут высказать обидчику всё, что думают, самыми резкими словами. Высказанный гнев не копится. Он выходит вовремя и пока ещё соразмерен обиде, и, возможно, поэтому до проклятия такие люди часто просто не доходят.
Но когда вред по-настоящему тяжёлый, никакие слова ему не соразмерны. Человеку хочется, чтобы обидчик понёс урон. Кажется, только тогда его отпустит.
Например, чтобы тот, кто обманывал, сам лишился того, ради чего обманывал.
Однако сам причинить обидчику вред человек не может. Ему не позволяют закон и собственные убеждения, а иногда для этого просто нет возможности.
Так к двум источникам страдания добавляется третий: невозможность ответить обидчику так, как того требует причинённый вред.
Гнев, которому некуда деться, не исчезает. Он копится — и так человек доходит до предела.
Тогда проклятие становится словом вместо дела: человек не может наказать обидчика сам и передаёт наказание судьбе.
Что человек вкладывает в проклятие
В этот момент ему кажется, что другого выхода нет. Что же он вкладывает в эти слова?
Со стороны это выглядит как пожелание зла. Но мне кажется, если посмотреть на состояние, из которого рождаются эти слова, становится понятно, что они значат для самого проклинающего.
Для того, кто проклинает, проклятие — это возвращение обидчику той боли, которую тот причинил, умноженной на глубину его собственного страдания.
Почему именно умноженной? Потому что между поступком обидчика и его последствиями для другого человека бывает огромная разница.
Для одного обман мог быть способом получить желаемое, развлечением или просто удобным решением. Он совершил поступок, получил то, что хотел, и продолжил жить.
А для другого то же самое обернулось тяжёлыми последствиями: месяцами мучений, потерей доверия, разрушением жизненных планов, бессонными ночами, необходимостью заново собирать себя и собственную жизнь.
Всё это время к первоначальной боли добавлялись новые переживания: отчаяние, унижение, ярость, чувство несправедливости.
Обидчик мог даже не представлять, какой силы окажется эта реакция и сколько страдания он причинит.
И тогда человек словно говорит ему: ты причинил мне боль, но даже не знаешь, во что она превратилась внутри меня. Так получи обратно не только то, что сделал, но и всё, что мне пришлось из-за этого пережить.
Но есть ли справедливость в таком возвращении? Для самого пострадавшего это выглядит справедливым. Ведь он хочет вернуть обидчику ровно столько боли, сколько пережил сам. Он оценивает поступок не по тому, что задумал обидчик, а по тому, к каким последствиям этот поступок привёл.
Речь не о том, чтобы в буквальном смысле передать обидчику свои чувства. Человек отказывается дальше нести этот груз в одиночку и хочет вернуть его тому, кто его создал.
Может ли проклятие освободить?
Что происходит после того, как человек произнёс слова, которых прежде и сам боялся?
Человек может проклясть обидчика, а затем годами следить за его судьбой, проверять социальные сети, искать подтверждения, что сказанное сбылось. Каждое несчастье обидчика будет казаться ему знаком возмездия, а каждое свидетельство благополучия — новой несправедливостью.
Тогда слова не завершают внутренний конфликт. Они создают новую форму зависимости от обидчика. Человек по-прежнему живёт его жизнью, следит за его успехами и неудачами, связывает своё спокойствие с тем, будет ли тот наказан.
Но возможен и другой исход.
Человек дошёл до предела и перестал удерживать в себе чувства, которые уже невозможно было сдерживать без мучительного внутреннего напряжения. Отбросил приличия, к которым был приучен: не стал смягчать слова, оправдывать обидчика или заставлять себя быть великодушным. Он признал в себе гнев такой силы, какой действительно его испытывал, позволил ему выйти наружу — и стало легче.
Одни и те же слова одного держат на привязи годами, а другого отпускают. Облегчение приносит не сама сила сказанного. Можно сколько угодно выплёскивать злость, снова и снова прокручивая обиду, — так она скорее разгорается. Мне кажется, успокаивает другое: гнев наконец обращён к тому, кто его вызвал, и человек сам решает, что на этом всё закончено. Проклятие лишь стало формой, в которую он облёк это решение.
После этого ярость начинает ослабевать. Человек больше не хочет возвращаться к этой истории. Исчезает потребность снова и снова переживать причинённое зло, и человек находит успокоение.
Освободиться — не значит простить
В этом и заключается парадокс.
Слова, обращённые к чужой судьбе, иногда становятся последним словом в этой истории, после которого человек возвращается к собственной жизни.
Не потому, что причинённая боль исчезает сразу, как только они сказаны. А потому, что для самого человека они могут стать символическим завершением долгой внутренней борьбы.
Принято думать, что освободиться от обиды можно только через прощение. Но что делать человеку, который не хочет и не может простить то, что с ним сделали? Думаю, здесь мы часто смешиваем совершенно разные вещи.
Простить — значит изменить своё отношение к причинённому злу или к тому, кто его совершил. А освободиться — значит не давать этому злу распоряжаться своим состоянием и дальнейшей жизнью.
Одно вовсе не обязательно требует другого.
Человек может по-прежнему считать поступок непростительным. Может не хотеть видеть обидчика, разговаривать с ним, узнавать о его судьбе. И всё же перестать жить случившимся.
Даже самый сильный гнев со временем теряет остроту. Происходят новые события, появляются новые заботы, интересы, чувства. Однажды человек может обнаружить, что история, которая когда-то занимала все его мысли, больше не имеет над ним прежней власти.
Возможно, проклятие веками живёт в человеческой культуре потому, что в страшных словах сходятся сразу две вещи: ответное пожелание несчастья обидчику и отчаянная потребность вернуть благополучие в собственную жизнь.
